История мирского православия

Русская Православная Церковь задолго до советской и постсоветской эпох подчеркивала обязанность заниматься мирскими проблемами, то есть беспокоиться об этой жизни, а не только о загробной.

Хотя советская антирелигиозная пропаганда имела обыкновение очернять Церковь как союзницу старого режима и угнетения, эта характеристика искажала Церковь и полностью игнорировала ее развитие с середины девятнадцатого века.

Подобно католической и протестантской церквям в Западной Европе (которым дореволюционное Православие внимательно следило и избирательно подражало), Русская Церковь приняла новую Христологию, которая учила, что Церковь, подобно Христу, должна прийти в этот мир для решения его проблем и нужд.

Это видение породило социальное евангелие, которое возобладало к началу двадцатого века и легло в основу обновленческого движения.

Хотя главной целью было сделать современность православной (а не православие современным), это привело к осознанию того, что сама Церковь должна подвергнуться реформе, будь то во имя восстановления чистой (или добюрократической) ортодоксии или решения новых задач, уникальных для современного мира.

Возьмем пример развода (в отношении которого Церковь не устанавливала ограничений и контроля до девятнадцатого века). Некоторые священнослужители и большинство верующих пришли к согласию, что Церковь должна либерализовать развод или столкнуться с массовым отступничеством. Многие священники и большинство мирян также согласились с тем, что Церковь должна демократизировать свое управление, предоставив больше полномочий священникам и прихожанам.

Вопрос о приходе считался особенно важным, поскольку Церковь искала способы мобилизовать верующих и создать барьер из фанатиков-мирян против предполагаемой секуляризации. Короче говоря, к началу двадцатого века Церковь занималась широким кругом вопросов, но, как и во многих сферах старого режима, дискурсов было много, а реформ - ничтожно мало.

Наиболее насущный вопрос, приходская реформа, постигла та же участь: несмотря на пространные рассуждения о приходском вопросе, Церковь не смогла провести реформу, не говоря уже о том, чтобы осуществить ее к 1917 году.

По иронии судьбы, приходскую реформу 1918 года провели большевики, а не епископы. Конечно, не для пропаганды православия; скорее, цель состояла в том, чтобы нейтрализовать контрреволюционную Церковь, не вызывая антагонизма у верующих масс (особенно в деревнях).

Результатом стал знаменитый Декрет об отделении Церкви от государства (23 января 1918 года), который ликвидировал институциональную Церковь (национализировал активы и лишил статуса юридического лица) и передал “всю власть приходу”, предоставив мирянам исключительное право арендовать церкви для “культовых целей”. Эта стратегия, однако, привела к обратным результатам: она расширила возможности активистов-мирян и имела непреднамеренный эффект содействия религиозному возрождению, а не упадку “суеверий”.

Этот провал в религиозной политике привел непосредственно к Великому повороту конца 1920-х годов, когда режим Иосифа Сталина - равнодушный теперь к настроениям верующих крестьян - расширил свою антирелигиозную кампанию, включив в нее не только “Церковь” и духовенство, но и “церковь” и прихожан.

К 1939 году результатом стало массовое воцерковление (99 процентов всех церквей были закрыты) и предполагаемая дехристианизация (с прекращением коллективного богослужения).

Хотя Сталин разрешил восстановить Русскую православную церковь и вновь открыть многие церкви после 1943 года, правительство возобновило преследования при Никите Хрущеве.

Его преемники, избегая фанфар хрущевской кампании, сохранили Церковь на минимальном институциональном уровне, насчитывая менее 7000 приходов — всего 17 процентов от их числа в 1917 году.

На самом деле триумф атеизма был плодом чрезмерно активного воображения и пропаганды, выдающей желаемое за действительное: религиозность ни в коем случае не исчезла.

Наиболее примечательно, что перепись 1937 года, проведенная после двух десятилетий антирелигиозных кампаний и в условиях Большого террора, не смогла отбить у 56,7 процента взрослого населения охоту исповедовать веру в Бога.

И в последующие десятилетия режим продолжал сталкиваться с пережитками (пережитками прошлого), не говоря уже о катакомбной церкви и подпольных сектах. Разрыв между официальным атеизмом и неофициальным благочестием значительно различался, но даже увеличился в эпоху застоя.

Биографии президента России Владимира Путина и Патриарха Кирилла (Гундяева) фактически пересеклись в этой несуществующей сфере. Сам Путин был крещен (номинально держался в секрете от своего отца, члена партии), священником, совершавшим обряд, был не кто иной, как отец патриарха Кирилла.

На священнической стороне алтаря все было гораздо сложнее. Дед и отец Кирилла, оба священники, подвергались репрессиям и даже тюремному заключению. Шаткое существование семьи означало небезопасное детство и трудности, однако и Кирилл, и его брат выбрали карьеру священнослужителя.